Но солдат не услышал его окрика, он побежал дальше и погиб, пронзенный почти насквозь ударом короткого меча. Сёрин выдернул меч из груди поверженного врага, уверенный теперь, что спастись не удастся – англичане были уже в нескольких шагах от него.
– Наму амида буцу – Во имя Амиды-буцу, – выдохнул он сквозь собственный страх, посвящая дух свой Будде, и крикнул «Сонно-дзёи!» – не для того, чтобы предупредить Ори, но как свой предсмертный клич. Затем, со всей силой отчаяния, вонзил короткий меч себе в шею.
Ори видел бульшую часть того, что произошло, но не самый конец. Когда солдат закричал и вступил в поединок с Сёрином, он, обезумев, метнулся к кровати, уверенный, что она сейчас вздрогнет и проснется, но, к его изумлению, она даже не пошевелилась, продолжая дышать все так же ровно и спокойно. Поэтому он замер над девушкой, чувствуя, как дрожат колени, и ожидая, что ее глаза вот-вот откроются, подозревая какую-нибудь хитрость с ее стороны. Ему хотелось, чтобы она увидела его, увидела его меч, прежде чем он им воспользуется. Потом раздался пронзительный вопль «сонно-дзёи!», и он понял, что Сёрин окончил свой земной путь; вслед за этим из сада донесся еще какой-то шум. Но девушка по-прежнему лежала неподвижно. Его губы дрожа поползли в стороны, зубы оскалились, дыхание перехватило. Он вдруг почувствовал, что не в силах долее выносить это напряжение, поэтому зло потряс ее раненной рукой, не обращая внимания на боль, и приставил клинок к горлу, готовый в ту же секунду пресечь ее крик.
Она не пошевелилась и теперь.
Для него все это было похоже на сон; словно откуда-то со стороны он смотрел, как его рука трясет ее снова – и опять ничего. Тут он вдруг вспомнил, что врач дал ей какое-то питье, и подумал: это одно из этих лекарств, новых лекарств варваров, о которых нам рассказывал Хирага. Ори шумно вдохнул от изумления, пытаясь как-то уложить в голове это новое открытие. Для верности он потряс ее еще раз, но она лишь невнятно забормотала во сне и глубже уткнулась в подушку.
Он вернулся к окну. Какие-то люди выносили тело солдата из кустарника. Потом он увидел, как они вытащили на открытое место Сёрина, волоча его за одну ногу, словно тушу какого-нибудь животного. Теперь оба тела лежали рядом, до странности похожие друг на друга в смерти. К ним подходили еще солдаты, и он слышал, как из некоторых окон раздались громкие голоса: люди спрашивали, что случилось. Над телом Сёрина стоял офицер. Один из солдат сорвал с головы мертвого самурая черный тесный капюшон и маску. Глаза Сёрина были открыты, лицо искажено, рукоять короткого меча торчала из шеи. До Ори донеслись новые голоса, солдат внизу стало еще больше.
Он услышал шум внутри самого дома, шаги в коридоре. Его внутреннее напряжение выросло до предела. Уже, наверное, в десятый раз он убедился, что дверь надежно заперта и снаружи ее не открыть, затем отошел и спрятался за пологом кровати, достаточно близко, чтобы дотянуться до девушки при любом повороте событий.
Шаги стали громче. Стук в дверь. Полоса света под ней от масляной лампы или свечи. Стук повторился, более настойчивый на этот раз, послышались громкие голоса. Он поднял меч и приготовился.
– Мадемуазель, с вами все в порядке? – Это был Бабкотт.
– Мадемуазель! – крикнул Марлоу. – Откройте нам! – Снова удары в дверь, теперь уже изо всей силы.
– Это мое снотворное, капитан. Она была очень расстроена, бедняжка, и нуждалась во сне. Я сомневаюсь, что она проснется.
– Если не проснется, я сломаю дверь к чертям собачьим, но все равно осмотрю комнату. Ее ставни открыты, клянусь Богом! – Опять тяжелые удары в дверь.
Анжелика с трудом разомкнула веки.
– Que se passe-t-il?[7] Что это? – пробормотала она, не проснувшись окончательно.
– С вами все в порядке? Tout va bien?[8]
– Bien? Moi? Bien sur… Pourquoi? Qu'arrive-t-il?[9]
– Откройте нам дверь на минуту. Ouvrez la porte, s'il vous plait, c'est moi[10], капитан Марлоу.
Ворча что-то себе под нос и ничего не соображая, она села на постели. Потрясенный сжимая в руке меч, Ори смотрел, как он позволяет ей беспрепятственно перекатиться на край кровати и, покачиваясь, добрести до двери. Ей потребовалось некоторое время, чтобы отодвинуть засов и приоткрыть дверь; ручку она не отпустила, боясь потерять равновесие.
Бабкотт, Марлоу и морской пехотинец держали в руках свечи. Их пламя танцевало и потрескивало на сквозняке. Все трое уставились на нее, разинув рты. Ее ночная рубашка была очень французской, очень тонкой и прозрачной.
– Мы… э… мы просто хотели убедиться, что с вами все в порядке, мадемуазель. Мы… э… поймали человека, который прятался в кустарнике, – торопливо произнес Бабкотт, – пустяки, беспокоиться не о чем. – Он видел, что она не понимает почти ничего из того, что он говорит.
Марлоу оторвал остолбенелый взгляд от ее тела и заглянул через ее плечо в комнату.
– Excusez moi, мадемуазель, s'il vous plait[11], – смущенно пробормотал он на довольно сносном французском и осторожно протиснулся мимо нее, чтобы осмотреть комнату. Под кроватью ничего, кроме ночной вазы. Занавеси позади с этой стороны тоже никого не скрывали – Боже, какая женщина! Прятаться больше было негде: ни дверей, ни шкафов. Ставни скрипнули на ветру. Он широко распахнул их.
– Паллидар! Обнаружили там внизу еще что-нибудь?
– Нет, – откликнулся Паллидар. – Никаких следов кого-то еще. Вполне возможно, что он был здесь один и солдат заметил его, когда он бегал по саду. Проверьте, однако, все комнаты по этой стороне!
Марлоу кивнул и, чертыхнувшись, пробормотал себе под нос:
– А чем еще, по-твоему, я тут занимаюсь? – Позади него занавеси балдахина шевельнулись от легкого дуновения ветра, приоткрыв ноги Ори в черных таби, японских носках на толстой подошве. Свеча Марлоу затрещала и погасла и когда задвинул запор ставень и повернулся назад в комнату, он не заметил таби в густой тени за кроватью. Он вообще мало что замечал, кроме силуэта Анжелики в свете свечей у порога. Девушка так и не проснулась окончательно. Он мог видеть каждую частицу ее тела, и от этой картины у него захватило дух.
– Все нормально, – сказал он, смущаясь еще больше от того, что рассматривал ее, наслаждался ее красотой, когда она была совершенно беззащитна. Напустив на себя деловитый вид, он быстро прошагал к двери. – Пожалуйста, заприте дверь и… э… спите спокойно, – попрощался он, страстно желая остаться.
